Алексей Кручёных. Поэмы. Фонетический роман. 1920–1940 - Алексей Елисеевич Крученых

и лыс

под вздохи зависти палитры.

С проклятьем, визгами и стоном

банкир со злости подавился грыжею,

уже он в внутренностях тонет,

кряхтя: – Прощай, прощай, мой милый рыжик! —

Здесь бессильны тигр и лев,

всех губит гаденький обман,

напрасно лев, побагровев,

как тюря рушится всей тушею в капкан.

Ему обрежут хвост и гриву

под хохот слизистый гиен,

а тело выкинут в крапиву,

сие – труха, шикарный тлен.

В углу сидел монах-тихоня,

он изучал капризный крап

и думал, что его никто не тронет,

вдруг все загоготали: – Вот арап!

Тащи сюда свиную тушу,

она пригодна на обед! —

Мольбы и слёз никто не слушал —

Прекрасный вышел из него рулет.

Четыре хари по углам

козой весёлой строят рожи,

забыты Чаплин и бедлам,

удар смертельный не тревожит.

И пошла пыхтеть кривая,

себя песней подгоняя:

– Что-то в доме заскользило

и пошло переть волной —

дама пик торчит на вилах,

то в кек-вок пошёл святой.

Ты игрушка, слаще яда,

нам не надо лимонада,

так что аду очень рады —

он нам вроде водопада.

Выпал с тучи снова взлёт —

так живёт тут весь народ.

Говорят, что этот номер

Лучше всяких самогонов.

Часто в щепы позвоночник,

сердце в судоргах – капут!

Ты не бойся мой дружочек,

хоть со смертью, но живут…

Поёт задумчивый философ,

на длинный опершися посох:

– Рукою дамы пик

стрелялся десять раз

и снова оживал.

О, ярость игр,

о, смерти карнавал,

о, бирюзовый ножик!

Я опущусь в страстей подвал,

пойду поставлю свою кожу! —

…

Глядишь: от счастья – прямо в яму,

мелькает рябью тошный свет,

судьба зубастая наяривает,

впотьмах хихикает скелет.

Ужимки нежные – идите к шуту!

Два игрока всех прытью поразили:

схватились за ножи, через минуту

их головы кусаются в корзине.

Эй, смотри: над денег кучею

завопил игрок падучею,

всех, как люэсом, потрёс,

откусил соседу нос.

Лезут в ставень, точно воры,

хохот, слёзы, кутерьма,

край ума, трещат заборы,

выстрел быстро сник впотьмах.

– Мы – цари тут, мы – бароны,

кто нам может здесь грозить?! —

И закаркали вороны:

– Пляска Вита, ливизит! —

Завопило в печке глухо,

по углам раздался кряк,

с визгом замерла краюха:

среди них

стоит

С Т О Л Б Н Я К.

Неизвестный художник. Игра в карты. Нач. 1920-х гг. (РГАЛИ, фонд Л. Брик и В. Катаняна)

1940 г.

Темнота косматая

[Фонетический уголовный роман]

«Темнота косматая». Первая страница черновой машинописи (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

[I]

Канава, крапива,

лысый бугор,

мокрые пни.

Осень… мосень… плевки…

Скушно парню[46] Гавриле —

двор кувырком,

на губе волдырь, —

злостно в отцовской избе,

пылью забитой

сырой домовине —

гробу.

Холостяцкая жисть

да без бабьего сугрёва.

День деньскущий

ворчком колготись…

Как дятел, один,

долби носом стенку,

цепом на току,

лопатой в овине, —

два зерна выудишь…

А ночь лихая, пустопорожняя,

постель ледóвая —

без сладкой баранки

брюхо холодит.

О-бок братнины сапожищи

опостылые молотятся.

Скука кусливая

неспячая.

Всё обрыдло.

Заморозился, стекле[е]т парень…

II

А тут ещё

утром студёным

злость на Маруську-вертуху

до помутнения…

После сивухи вчерашней

мозги топором разрубило.

После жары двуштофной

в холод бросает, сосёт.

В виске – волдырь.

– Эй, сейчас же, сегодня, сегодня.

Завтра забуду.

Завтра хоть в прорубь. —

Занудил,

от злости зубами зацокал:

– Отец, эй, тятька.

Делитца хоцу.

Нынце – и дело концу.

Завтра мне поздно,

завтра хоть в омут…

Со злости

холодным зубом цок…

А меньшой – коротыш

Тимошка-повторыш

братнину дудку воротит:

– Делицца хоцу. —

Большак Гаврила,

злыдень заматерелый,

З Н У Д И Т,

рука сама скачет по столу:

– Избу, зеребца – пца-пца-пца,

да телёноцка зирненького.

А исцо хоцу постельное лопотьё,

да матрацное.

Зы-ни-ца пора молодцу —

цу-цу-цу.

Заноза Гаврила

аж почернел,

облупленным глазом

из-под бурьяна водит.

Отец-землероб,

серячок[47] середняцкого звания.

Щупленький,

усы седенькие

с бородёнкой мохнатенькой —

как крылышки трепыхаются.

– Ой! сыночек мой,

стой.

Не враз – поломается.

Дай помереть покойно,

дай обрядиться покойнику.

Я разделу не помеха.

Я что?

Голубчики мои,

голуби сизокрылые.

Я разве могу?

Летайте по воле,

я всей душой.

Да вот… деньжатишечки слабышат —

сами знаете.

Ох, кабы вот Галька,

Гальку, сестриху вашу, говорю, её —

толстосумиху, её,

кабы раздобрить её,

а сам я – пустель-пустельга, —

сами знаете.

Что ты сказал – ась?

Как будто кто постучал? —

Старичок-мякишан вышел.

…

Гаврила сам не свой —

всё червонцы сердце зимят[48].

– Вот и Маруськи третий день не видать.

Распушила хвост —

не хотит лыки драть

с бедняком.

Ей бы Фёдор Толстогуб —

у него новёшенькая,

по-господскому —